Пикуль "Слово и дело"

Карл VI, последний из Габсбургов.
"Немецкий этикет - не французский. Когда однажды дикий вепрь повалил императора на землю, подскочил юный паж и убил вепря. Этим он нарушил этикет охоты и был казнён.

Громадный зал, а в нём за пустым столом! - одинокий Карл VI обедает под раскошным балдахином. В этот час все на местах. Вельможи не смеют сесть. Они стоят. Император вкушает земную пищц в шляпе, батистовых перчатках, головы придворных тоже покрыты шляпами. Сто восемнадцатое по счёту блюдо спешит к столу императора. Это не беда, что оно достигнет рта Карла уже остывшим,  - важно, чтобы тарелка прошла через сорок три руки. Впрочем, когда Карл обедает на половине императрицы, тогда блюдо проходит лишь через двадцать четыре руки (кабалистика этих цифр загадочна и учёту истории не поддаётся)

"Анна Иоанновна от учёности всю жизнь бегала. Мельком глянула через плечо: рядами - книги, книги, книги...
 - На что тебе, барон, столько? Всех книжек не прочтёшь.
- Я был глуп, - ответил Корф,  - прочитав только эти книги, ваша светлость. Да, я понимаю, что наношу богу тяжкое оскорбление тем, что мыслю, но ничего не могу с собой поделать."

"Садись со мной, обер-гофмаршал...Сбрось карту!
Между царицей и Левенвольде поставили тарелку, полную бриллиантов, а в бриллианты эти, словно в варенье, воткнули ложечку. Анна Иоанновна сразу промашку нарочитую в игре сделала.
- Ох, в картах не везёт,  - сказала. - Черпни!
Рейнгольд взял ложечку бриллиантов себе зачерпнул.
- Опять я в битых...Черпни да утешься в марьяже, друг!
Через час в тарелке только ложечка осталась.

Поэты и философы считались в Пруссии преступниками. Их изгоняли из королевства. Была образована "тТабачная академия" Собирались по вечерам пьяницы и курильщики, читали газеты (далее чтения газет учёность не простиралась. ) Великий Лейбниц для этого дела не годился - президентом наук избрали Грундлинга, посиневшего от пива, и когда он спился, его всей Академией похоронили в пивной бочке. Это называлось: "добрый немецкий юмор".

Чем больше богател Остерман, тем страшнее становилась его неистребимая алчность.Платье не менял годами: засалено и рвано. так и ходил по дому. От грязи вице-канцлер дурно пахнул. Даже Анна Иоанновна, много ему прощавшая, как-то не выдержала: "ты бы, андрей Иваныч, хоть помылся..."
Дворню свою Остерман совсем не кормил. "Собака, - говорил он,  = сама должна, на господина не надеясь, пропитание себе изыскивать!" И потому слуги Остермана ходили по улицам, ежедневно побираясь под окнам. Об этом в Петербурге все давно уже знали и привыкли подавать милостыню челяди Остермана.

- Чудно нам!. Как же ты, парень, не боишься плавать по морю, на коем столько уже людей погибло?
- А твои родители как умерли?
- Вестимо, дома. В постели.
 - А ты после этого не боишься в постель ложиться?

Павел Захарович первым делом обучил Семенова, как надо зажимать сосуд кровеносный у человека, когда его оперируют. Артерии людские были скользкими и юркими от биения пульса, словно горячие червяки. Семенов держал их в пальцах, наблюдая, как раскрывалось перед ним внутреннее естество человека. Сосуды перевязывали женским или конским волосом. Шинами служила шкура угрей морских, способная к тому же кровь останавливать. А опытные воины сами на поход пыльцою от сосны или елки запасались – для присыпания ран свежих. Разрубы сабельные солдаты, как правило, деревенским медом смазывали…

Прекрасна сказка о загробном мире мусульман. Ждет всех эдем божественный, где правоверный будет обласкан толстыми блондинками – гуриями. Но сладострастием в раю награждены лишь те воины, что саблей зарублены или пулей убиты. Гурии отвернутся от того несчастного, кто угодил под ядро из пушки. Турок – стойкий солдат, но он бежит, когда его пугнут громом артиллерии…

Гонца на полном скаку остановили возле карантина…
– Стой! Слезай… или стрелять учнем.
Вышли из кордона офицеры гвардии с чиновниками. Письмо фельдмаршала было прошито ниткой на манер тетрадки, и для красы Миних обвил его ленточкой голубой, душистой.
– Возись тут с ним, – сказали карантинщики карантинщики недовольно.
Первым делом распороли тетрадку. Нитку из нее, заодно с ленточкой, в печку бросили. Работали чиновники в вощаных перчатках. Перепрелый пар кисло шибал от чанов. Распотрошив письмо, безжалостно его совали в уксус. Потом листы реляции Миниха держали на вытянутых руках перед писцом. А писец, бумаги Миниха не касаясь, лишь взглядывая на нее, проворно снимал копию.
Копию он снял, и тогда оригинал письма Михина сожгли.
– Перекидывайте… теперь можно, – сказал чиновник.
Офицер гвардии взял копию письма и листы этой копии обмотал вокруг стрелы. Стрелу приладил к тетиве лука татарского – выстрелил. Стрела с певучим стоном перелетела через кордон. А там, уже по другую сторону карантина, письмо снова запечатали. Иной курьер вскочил в седло, сунул реляцию за пазуху и – поскакал!
А гонца от Миниха раздели всего, обкурили, в землянку черную засунули и дверь запечатали:
– Сиди, голубь!

Чем дальше от столицы, тем оживленнее и шумливее были города русские. Провинция, подалече от властей, жила бойкой и деловой жизнью. Здесь и свадьбы играли повеселее.
Какие же города были самыми населенными в царствование «царицы престрашного зраку»? Москва или… Петербург?
Даже сравнивать их нельзя с Рязанью или Ярославлем, площади которых кишмя кишели народом. А первопрестольная по числу жителей занимала лишь четвертое место в ряду иных городов России.
Петербург… Ну что такое Петербург?
Козявка!
Зато вот Клин, Великие Луки, Алатырь, Нерехта, Козельск, Вязьма, Переславль-Залесский, Муром и Суздаль – вот это города! Каждый из них имел гораздо больше населения, нежели чиновная столица империи, где жизнь была во много раз дороже жизни в провинции. И уж, конечно, унылому Санкт-Петербургу было никак не угнаться за полнокровной, многодетной и лихой красавицей Вологдой…


От матери своей, вечно пьяной садистки Прасковьи Салтыковой, унаследовала Анна Иоанновна любовь к мучениям людским. А от деда, царя Алексея Михайловича, перешла к ней страсть к одеждам пышным, к беседам с шутами и монахами; от него же возлюбила и охоту со стрельбой, как средство к убийству чужой, беззащитной жизни…
Средь умных людей Анна Иоанновна скучала. Зато всегда ей было хорошо среди конюхов, судомоек, калмычек, сказочниц, юродивых, потрясуний, скоморохов, портных и ювелиров. Скворцы ученые и попугаи говорящие дополняли ее компанию. А двор царицы был роскошен, страшный двор и сладкий двор, от него сыпались казни, но проливались и милости. Анна Иоанновна уронила во мнении народа Сенат и коллегии, но зато подняла Двор, который ошеломлял даже тех, кто бывал в Версале.

Прожорливая и жадная скотина, жаждущая низменных наслаждений, крови врагов, славословия поэтического и политического, желающая вина с бужениной и бесстыдной лести… В своем роде – Салтычиха, только иных масштабов: Салтычиха владела деревеньками и забила насмерть 100 душ, Анна Кровавая получила власть над гигантской страной и забивала верноподданных тысячами…